Васильки

Моменты жизни




Когда живешь - работаешь, бежишь с работы, стоишь в очереди в магазине, ждешь маршрутку, слушаешь музыку, читаешь книги, смотришь фильмы - как-то забываешь о том, что вокруг тебя - люди. Точнее - забываешь не о них - как про них вообще можно забыть, когда вот они все здесь - бегают, снуют, суетятся вокруг тебя? Забываешь про то, что все суетящиеся, снующие - такие же люди, как и ты. С такими же мыслями, как у тебя: о том, как быстрее бы прийти домой и перекусить или поцеловать любимого человека, обнять детей или упасть на диван и сразу же уснуть. С такими же мечтами, как у тебя: купить машину и квартиру, обеспечить семью, сделать любимых счастливыми, найти себя в жизни. Ну еще бы - за один день мимо тебя проходит столько людей, что просто уже не обращаешь на них внимания. Главное - что делаешь и куда идешь ты. Все остальное уже давно перестало для тебя существовать.

Но стоит только представить, что все вокруг тебя в этот самые момент переживают, чувствуют, влюбляются, улыбаются, негодуют, возмущаются, ненавидят, радуются, как и ты, - и вдруг мир становиться просто немыслимо, неохватно огромным. И ты сжимаешься перед огромностью его, исчезаешь, теряешься. Потом выбрасываешь из головы все ненужное и дальше спешишь по своим делам. Только чувствуешь, что какой-то момент упущен, что-то потеряно для тебя, а ты и не знаешь, что.

Упущен для тебя, но не для фотографии. На фотографии именно это - тот самый момент жизни, один из тысяч миллионов, которые и составляют нашу жизнь. Только посмотри на фотографию - профессиональную или любительскую, неважно - и распутывай, как клубок, эмоции и чувства, ощущения и настроения, мечты и мысли запечатленного на ней человека. Что в его глазах - радость или внутреннее сомнение, ненависть или боль, спокойствие или тихая задумчивость?

Искусство фотографии удивительно. Пожалуй, только оно, за исключением литературы, способно запечатлеть жизнь такой, какая она есть - без прикрас, без гипербол и литот, без метафор. Фотография как загадка, которую нужно разгадать, чтобы носить гордое звание человека.

Вот несколько фотографий, в которых плещется, переливается яркими оттенками жизнь - стоит только заглянуть за рамку.

На фотографии - Александр Башлачев, "русский поэт, автор и исполнитель песен. Ключевая фигура и икона для поклонников русского рока, один из важнейших его представителей", сухо-нудно выводит Википедия. Но разве мы видим перед собой икону и ключевую фигуру? Нет, перед нами обычный молодой человек в кожаной куртке и потертых джинсах, с растрепавшимися волосами и совершенно удивительной улыбкой - не доброй и не злой, не красивой и не страшной, не поэтичной, не каноничной и не гениальной, а - человеческой. Возможно, будь фотоаппарат изобретен на несколько столетий раньше, мы бы с такой же улыбкой - простой, задорной, мальчишеской - увидели и Александря Сергеевича Пушкина, и Уильяма Шекспира, и Фридриха Ницше. Представьте?!

О чем сейчас думает этот молодой человек на старой черно-белой фотографии? О новом стихотворении? О концерте или квартирнике? О загадочной русской душе? Или о том, что неплохо было бы сейчас зайти в магазин, купить пива и весело отдохнуть с друзьями? Мы никогда об этом не узнаем, потому что 17 февраля 1988 года он вышел в окно восьмого этажа. Мы - не узнаем. А эта фотография знает, потому что в ней - тот самый момент жизни, запечатленный еще тогда, когда Башлачев был жив и мог так прекрасно улыбаться.

Еще одна фотография.

На обыкновенной новостной фотографии - неизвестная женщина, про которую ничего не написано в Википедии. Возможно учитель, наверняка протестующий. Но неужели на фотографии мы видим только протест - неизвестный, взятый с неба, нелепый? Простая черная сумка, яркий, наверно, парадный костюм, на лице - желание рассказать всем вокруг о своих проблемах. С первого взгляда кажется, что это легко - просто выйти на улицу с плакатом и чуть-чуть помитинговать, "косить от работы". Но это совсем не так: нужно преодолеть свой страх перед вниманием и осуждением других людей, страх перед славстью, а самое главное - страх перед собой, ведь так велик соблазн сказать, что от одного выхода ничего не измениться, что это могут сделать и другие, что и так можно потерпеть. Но женщина победила свои страхи, уже это говорит о том, как ей трудно быть учителем, но как она не хочет отказываться от своего призвания. И это - уже не рядовая новость, ничто для страны и истории. Это - действие и момент жизни, нашей жизни.

А это - совсем юная Элизабет Тейлор, купающая свою собаку. Радость, веселье, брызги - и вот уже легендарная Элизабет Тейлор, большинству населения земли знакомая лишь по фильмам и идеальным картинкам, предстает вдруг такой живой, такой реальной! И мы вдруг понимаем, что эта девушка - такая же, как и мы, со своими мечтами, мыслями и простыми человеческими радостями. Она - не красивый рисунок на стене или на странице в интернете, она - реальная девушка, которая когда-то жила на свете, как и миллионы других. Согласитесь, сногсшибательные ощущения?

Говорят, что фотография как искусство не имеет права на существование. Что, мол, в этом трудного - взять фотоаппарат и сфотографировать, все смогут. То ли дело живопись - во это действительно искусство с большой буквы. Но разве может живопись на века так точно зафиксировать те самые моменты, которые, кажется, не так важны, но именно они и составляют жизнь?

Фотография, как ни что другое, может сохранить минуты, секунды - моменты жизни.

И что это, если не искусство?

Васильки

Про Даньку

Добрый день!

Как ни прискорбно, моя голова восхитительно пуста в отношении дальнейших похождений Вани. А, как известно, пустота всегда стремится заполниться, неважно чем, поэтому в той же самой моей голове появились мысли о другом человеке. Поэтому - вуаля! - сейчас будет немного Даньки. По отношению к Ва.нюше занимаю выжидательную позицию - как только появятся новые мысли, они немедленно отобразяться на бумаге. Ой, то есть на экране.

***

Иэх, а погодка-то сегодня хороша, ай хороша! Вроде только начало апреля, а солнце жарит так, что под потрепанной и рваной, но теплой курткой вся рубашка сырая. Расстегнуть бы пуговицы, вдохнуть весеннего воздуха полной грудью - колесом - да руки заняты, а скамейки поблизости, как назло, никакой нет. Уже до конца тротуара прошел и обошел полпарка - нет ни одной. На зиму убирают, а весна как всегда неожиданно приходит - в апреле, кто бы мог подумать! - а расставят, дай бог, только в мае, если не в начале июня. Это плохо, скамейки-то мне ох как нужны.

Постоял, перевел дух, поднял голову. А в небе - такая голубизна и солнце так в глаза бьет, что и глаз-то открыть невозможно, так через прищерунные щелочки и смотришь. Красота, на небе ни облачка, лучи лицо греют, слабый ветер освежает, а вокруг капель сумасшедшая. Капает с деревьев, с крыш, с фонарей, с сосулек, под ногами вязкая каша, по середине тротуара уже виден серый асфальт - по нему я и медленно иду, стараясь не поскользнуться по утоптанному и превратившемуся с начала весны в лед снегу по краям дорожки. В парке птицы как будто соревнуются - кто кого перепоет: такой гвалт, что, наверно, слышно на другой улице.

Я щербато улыбнулся, еще раз посмотрел в небо, крякнул и поплелся дальше. В парке еще не все дорожки растаяли - где-то чуть видна красная брусчатка, а где-то снег, рассыпчатый как песок, нога так и проваливается и устаешь быстрее. Но зато тут людей немного, спокойно, тихо, только птичья истерика вокруг. Впереди недалеко идет какая-то дама, старательно идет, тонкие каблуки так в снегу и застревают. А она упорно идет, в телефон свой смотрит, ничего не замечает. Рядом ребенок, маленький совсем, ножками меленько перебирает, чтобы за мамой успеть. Не успевает, бежит, догоняет, потом снова перебирает.  Остановился, увидел сосульку на ветке, а достать не может - высоко очень. Маму кричит - та не слышит, увлеклась телефоном.

Я подошел протянул руку с костылем, оторвал сосульку и отдал мальчику. Тот взял и посмотрел на меня. Испугался, глазки округлились, пробормотал что-то, похожее на "Паиба" и убежал к матери. Мать обернулась саначала на ребенка, потом назад, смерила меня недобрым взглядом, но ничего не сказала.

Васильки

Ванюша, часть 27

***

Степан... Степан. Одна мысль все еще удерживала меня на грани безумства. Степан. Он во всем виноват. Он отдал Косте паленый самогон, а тот передал его Ване. Нужно найти его и... что делать дальше, я не знал, но и не думал об этом. Больше всего мне хотелось найти его и избить до полусмерти. Я натянул валенки, тулуп и, хромая, побежал вдоль по улице до конца деревни. Там стоял его дом - красивый, большой, просторный. Все в деревне знали, что Степан приторговывает самогоном - и все у него покупали. Было уже несколько случаев отравлений, но не смертельных, в соседних деревнях, но ни разу в нашей. Все знали, что это дело рук Степана, знали - но молчали. Знал и местный участковый, который завел на него дело, но тут же закрыл - за недостаточностью улик. И тоже молчал - все-таки у Степана было много денег и друзей. Молчал и я.

Знал и молчал. Видел степана у дома Кости, тогда, когда все имущество последнего было разворовано. Видел - и молчал.

Ярость снедала все внутри. Ваня, я больше не буду молчать. Я стремительно побежал по улице, ворвался во двор, краем глаза отметив, что на крыше сарая снега нет, наорал на сторожевого пса, поднялся по ступенькам, зашел в дом...

Степан был здесь. Раздраженный, озлобленный, огромный, он брызгая слюнями, кричал на маленького пятилетнего мальчика - своего сына - за то, что он что-то разбил. Мальчик, весь опухший и красный, уже захлебывался в плаче, боясь посмотреть в глаза отцу и вжимаясь в стенку, как будто хотел протиснуться через нее на улицу. Гнев и бешенство заволокли мои глаза красным туманом: эта тварь ограбила Костю, убида Ваню и теперь издевается над своим сыном. Ну теперь ты у меня ответишь за все, ублюдок!

- Что ты ревешь? Что ревешь, я спрашиваю? Кто тарелку разбил? Кто разбил?!

Я резко рванул его локоть. Степан развернулся ко мне всем своим огромным телом, глаза бешено сверкали. Мальчик, сквозь слезы увидев, что отец отвернулся, попытался спрятаться за спинкой дивана.

- Ты что тут делаешь?! - взревел Степан, - А ну пшел отсюда! Чего надо, что приперся?
- Хватит кричать на своего сына! - заорал я в ответ. - Не видишь, он даже дышать уже нормально не может от плача!
- А тебе какое дело? Катись отсюда, мой дом, мой сын, что хочу, то и делаю!
Бешенство, злость и ненависть к этому человеку прорвались наружу - я заорал на него, совсем позабыв, что я сухонький еле стоящий на ногах старик, а он огромный мускулистый мужик.
- Мне есть дело! Я учитель и не позволю таким дубовым идиотам, как ты, обижать детей!
- Я же сказал и повторять больше не буду: катись отсюда, не твое дело!
- Ты уже повторил, - усмехнулся я.
Кажется, моя злая усмешка его отрезвила и поставила в тупик. Я воспользовался преимуществом.
- Степан, ты отдал недавно свой самогон Косте за то, что тот очистил крышу твоего сарая от снега?
Неожиданной вопрос полностью погасил его злость, на смену пришло любопытство - я так и видел его в маленьких глазках.
- Костяну? - Степан озадаченно почесал голову, - ну да, а что?
- А то, что самогон был паленый! Некачественный, понимаешь? Неужели ты не мог проверить, когда отдавал эту бутылку Косте?
Степна мерзко хохотнул:
- Я знал, что он был паленый. а что, по-твоему, я должен был отдать хоршоший самогон какому-то больному дурачку? Хороший самогон у меня за большие деньги покупают.
- То есть ты знал, что ты отдаешь паленый самогон Косте?
- Да, знал.
Омерзение к этому человеку начало душить меня, так что я не сразу сумел что-то сказать из-за севшего голоса.
Степан посмотрел на мое гневное лицо и снова хохотнул.
- Костян и такому был рад, скажи спасибо, что я вообще ему что-то дал, а то работал бы он у меня просто так. Он мне и так должен.
- Кретин!

Последние два дня прошли для меня как во сне: пелена слез закрывала от меня дом, Ваню, всех тех, кто приехал проститься.  Первой была Вася: бледная, с опухшим от слез лицом, но все еще не верящая она решительно забежала в дом, не обратив внимания на меня, и, увидев Ваню, на мгновение замерла в ужасе, широко раскрыв глаза. А потом бросилась на грудь Ване и снова горько заплакала. Я пытался ее успокоить, шептал какие-то глупые слова, но Вася меня даже не слышала, полностью погрузившись в свое горе. Когда слез уже просто не осталось, ее рыдания перешли в полную апатию, и она замерла, прислонившись спиной к изножью кровати и уткнувшись взглядом покрасневших и опухших глаз в одну точку. Но как я мог поддержать ее, если единственное, чего бы мне хотелось, страстно, до боли в груди и голове - вернуться на три дня назад и никогда, никогда не дать Ване выпить тот стакан самогона? Подумать только - всего три дня, всего лишь три дня вдруг переросли в бесконечность, которая отделяет меня от Вани и Агаши. Я смахнул непрошенную слезу и быстро вышел из мрачной тяжести дома на улицу.

Николай и Паша приехали чуть позже, Николай 0 с обреченным пониманием того, что его история повторяется, Паша - с испуганным недоумением, неверием, непривычно молчаливый и сгорбленный. Они зашли в комнату. Николаю хватило одного взгляда, и он стремительно вышел ко мне с каменным побледневшим лицом и только сухо спросил, чем нужно помочь. Паша, сгорбившись еще больше и посерев лицом, жалко поплелся за ним следом. Леня так и не приехал.

Все остальное было как в тумане: завешанные зеркала, спокойное лицо Вани на подушке, рыдания Васи, переходящие в истерику, пришибленный Костя, затаившийся в углу и заркавший на всех жалобными глазами, другие деревенские, непонятно зачем пришедшие на похороны. Наверно, для того, чтобы в окружении прекрасныных Ваниных картин посудачить о дурных его наклонностях, сказать, что с самого детства как был непутевым, так и остался, что ничего хорошего из него все равно бы не получилось, так бы и жил алкоголиком и тунеядцем, и вспомнить все гадости, какие когданибудь слышали и напридумывали про Агашу. Чем и занимались все время прощания, не изменяя при этом по-старчески благообразных выражений лиц.

Наверно, я смог бы выгнать всех "сочувствующих", но... мне было совершенно все равно. Сколько бы они не болтали, они не могли пробиться за жуткую пустоту в груди и за вопросы, которые так и остались без ответа. Только Ваня, только его холодные руки, закрытые глаза, спокойное выражение лица сейчас имели для меня смысл. Только он оставлял меня в этой реальности и не давал сойти с ума от горя.

Потом был гроб, вынос, могила... Я в последний раз посмотрел на Ваню, перед тем, как опустили крышку и заколотили. Я в последний раз взял его за руку, последний раз погладил его лоб.
Tags:
Васильки

Ванюша, часть 26

***

Счастье, умиротворение и спокойствие - ощущения, которые, поселившись в душе, заставляют время бежать, утекать сквозь пальцы, не отсавляя никаких ярких воспоминаний, только чувства, которые невозможно оформить словами, невозможно рассказать о них другому человеку или хотя бы объяснить их причину. Желание жить и встречать с улыбкой каждый новый день, не замечать тревожных знаков и примет, забыть о суете и просто наслаждаться жизнью - все это испытывал я тогда, в том сказочном лете. У меня не было жены, но у меня был сын, который во мне нуждался, смеялся со мной, разговаривал, делился своими мыслями и мечтами - моя настоящая семья. Так, за этими сладостными чувствами, незаметно для меня пролетело лето, а за ним и осень. Снова настала зима - сравнительно мягкая, теплая, снежная.

Ваня похудел, побледнел, осунулся, но упорно работал, создавая все новые свои работы - уже совсем не похожие на те, что он создавал во время учебы в университете, но не менее прекрасные, глубокие, задевающие мои самые потаенные струны души. Картины его продавались плохо, почти всех сбило с ног новое время. Но чуть-чуть денег было, поэтому Ваня не отчаивался. Он всегда был оптимистом, безумно любил жизнь и свою работу: он никогда не жаловался, ни мне, ни своим друзьям. И за столько лет ничего не изменилось: красивые коричневые глаза сияли так же, как и в детстве.

Декабрь, январь... Зима никак не отразилась на нашей маленькой семье. Холода, редкие морозы и ветры мы с легкостью переживали, сидя вечерами у теплой печки, разговаривая, споминая, размышляя, и казалось, во всем мире существует только мягкий уютный свет Ваниного окна, освещающего всю улицу и теряющегося в далеке, в тех лесах и полях, в которых мы с Агашей так любили собирать лесную землянику и клубнику...

Это случилось в самом конце февраля. За день до этого я уехал в город по делам. Усталый, постаревший, осунувшийся, я приехал домой поздно вечером - мужик из соседней деревни на тракторе подбросил меня до поворота, а оттуда - еще почти целый километр - я шел пешком. Окна Ваниного дома были темны и пусты, и я, решив, что он уже спит, отчаянно кряхтя, хромая и оскальзываясь на свалявшемся снегу, отправился к себе домой. Дом, как всегда пустой и холодный, встретил меня темнотой и тишиной. Включив везде свет, я быстро разделся и повалился на кровать с любимой книгой. Но, видимо, сон сморил  еня мгновенно, потому что следуюущее, что я помню - это как я проснулся на следующий день в залитой солнечным светом и светом люстры комнате. Все тело болело, но к этому я уже привык - все-таки привычка становится, наверное, единственным якорем спасения в старческой тоске. Я медленно встал, приготовил себе чай и тяжело уселся на стул в моей маленькой кухне. Надо бы сходить к Ване и передать ему деньги, думал я. В городе я совершенно случайно встретился с николаем, орагнизовывашем выставки и продажу Ваниных картин. Николай обрадовался мне, передал деньги и сообщил, что, наверно, в ближайшие несколько месяцев приехать, к его величайшему сожалению, не сможет.

Я медленно отхлебывал обжигающий чай, когда услышал на крыльце какой-то шум, как будто кто-то упал и кубарем покатился по высоким ступенькам вниз. Вскочив от неожиданности, я прислушался, но в сенях уже наступила тишина. Я, как мог быстро, перебирая своими старческими ногами, прошаркал в прихожую, натянул тулуп и вышел в сени.

Там, на крыльце внизу лежал неподвижно лежал огромный комок одежды. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять, что это - Костя, как мне показалось, без сознания. Наверно, споткнулся о ступеньку и свалился вниз. Я быстро спустился, подбежал к нему и потряс плечо. Но нет, Костя был вполне себе в сознании и поднял на меня взгляд. Тут я остолбенел: глаза Кости, испуганные, непонимающие, как у маленького ребенка, покраснели, щеки были сырыми от слез.

- Костя... Костя, что случилось?
Костя снова посмотрел на меня, и слезы снова пошли из глаз, теряясь в грязно спутанной бороде. Он что-то жалобно промычал, но я ничего не понял.
- Костя, я не понимаю тебя, что случилось?
Костя испуганно посмотрел на меня, попытался подняться и снова упал. Я  протянул ему руку, он неожиданно цепко ухватился и поднялся, чуть не повалив меня. Посмотрел на меня и начал что-то жалостливо мычать, указывая рукой куда-то на улицу.
- Костя, я не понимаю... Ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?
Костя яростно закивал и потянул меня за собой.
- Подожди..
Я быстро залез в огромные валенки, застегнул тулуп и вышел за Костей.

Костя призывно махал и мычал что-то, указывая теперь на дом Вани. В сердце ледяной змекой проникло недоброе предчувствие.
- Костя, что-то случилоась дома... у Вани?..
Его глаза стали совсем испуганными, и слезы снова побежали по шекам. Он еще энергичнеее замахал руками и побежал в дом.
Я похолодел, ноги подкосились, но тем не менее я побежал вперед, не чувствуя ветра, мороза, сугробов под ногами. Я уже не видел Костю, он скрылся за воротами во дворе. Казалось, целая вечность прошла мимо меня, когда я бежал к Ваниному дому. Вот я бугу по дороге, вот открываю скрипучую калитку и, оскальзываясь, падаю в сугроб под Ваниным окном. Встаю, снова бегу, бегом поднимаюсь по ступенькам, распахиваю дверь...

На полу лежал, скорчившись, Костя, и ревел, как раненный медведь, размазывая слезы и сопли по полу. Всхлипы перемежались с горестным мычанием - одному богу было известно, что же означало это рыдание. А на кровати... На кровати лежал Ваня. закрытые глаза, фарфорово-белая кожа, длинные волнистые волосы разметались по подушке, на таком живом, подвижном прежде лице выражение абсолютного спокойствия.

Я как в полуобмороке подешел к кровати, совсем забыв о Косте, Посмотрел на красивое лицо Вани, взял его руку. Словно лед обжег мою руку, и я тут же одернул ее. Я бросился на кровать.
-Ваня! Ваня!!! Очнись! - безумно кричал я, тряся за плечи, хлопая ладонью по его холодным щекам.
Его руки безжизненно скатились с живота.
- Ваня! Что же ты делаешь! Ваня, очнись!
Я все еще его тряс, давил на грудь, а слезы уже бежали по моим щекам.
- Скорая! Нужно вызвать "Скорую"! Костя, будь здесь! - последнее я крикнул уже в сенях, на ходу впрыгивая в валенки.
У меня не было телефона, поэтому я побежал к соседям. В голове было пусто, темнота, кроме постоянного, бьющего в висок "Быстрее! Быстрее!".
Я наорал на человека по ту сторону трубки, назвал адрес и бегом пустился обратно. Забежал домой, бросился к Ване.
- Ваня, пожалуйста, Ваня... сейчас приедет "Скорая", сейчас все будет хорошо... - Я обнял его холодную голову и зарыдал в гнездо спутанных мягких волос.
- Ваня... Ваня... Как же так, Ваня... Потерпи чуть-чуть, пожалуйста, сейчас... сейчас... - но я не знал, что будет сейчас. Вся моя жизнь, вся моя реальность сейчас была в моих руках - неестественно бледное, белое лицо, холодные неживые руки моего сына, - Ваня... Ванюша...
- Ну проснись же... Пожалуйста... Как я без тебя... Как ты без меня, - шептал я не понимая, что я говорю, задыхаясь от слез. - как же так... Господи, лучше я, пожалуйста, лучше я... Пусть это буду я...
Я не помню, что было дальше. Наверно, я рыдал, как раненный зверь, орал, кричал, безумными глазами все пытался найти в Ванином лице хоть какие-нибудь признаки жизни. Но их не было. Ровное белое лицо, закрытые глаза, полное спокойствие на губах.
Я баюкал Ваню, как маленького ребенка, шептал какие-то глупые слова утешения, разговаривал с ним, а ответом мне был лишь скулеж Кости. Внезапно, через пелену слез и опустошения в гоолву пробилась мысль.
- Костя! Костя!!! Та знаешь, что случилось! Скажи мне! Ты здесь был?
Костя, казалось, меня не услышал, продолжая плакать и скулить на полу.
- КОСТЯ! Ты был здесь! Что здесь было?
Костя поднял на меня мутные испуганные глаза и громко всхлипнул. Потом медленно показал на стол. Я проследил взглядом за его рукой. На столе стояла неполная бутылка самогона и рюмка.
- Это твое? КОСТЯ! ЭТО ТЫ ПРИНЕС? КОСТЯ!!!
Костя жалко мыкнул, утвердительно кивнул и снова зарыдал в голос, отвратительно валяясь на полу.
Я бережно положил Ванину голову на подушку и подешел к Косте.
- Костя! Откуда ты это достал? ОТКУДА, КОСТЯ?! Кто это тебе дал, - я яростно схватил его за плечи и развернул к себе, - Откуда, Костя?!
зареванное, красное лицо Кости заплыло. Он указал рукой вниз по улице и всхлипывая, что-то замычал.
- У Степана? Ты взял эту бутылку у Степана?
Костя кивнул.
- Ты ее купил? Или Степан просто так отдал ее тебе? - снова кивок.
- За что?
Жестами и мычанием Костя смог объяснить: за то, что он очистил от снега крышу сарая Степана.

Я навис над его сгорбленной фигурой, борясь со зверским желанием избить это глупое существо и придушить его на месте. Он принес паленый самогон и напоил им Ваню! Ваню... вдруг мысли о Ване, вытесненные сообщением Кости, вернулись ко мне. Я снова подошел к Ваниной кровати, положил его голову к себе на колени и неосознанно стал гладить его волосы, перебирать густые кудри. В голове было пусто. Больше ни одной связной мысли. Только Ванины волосы, струящеся сквозь пальцы, холодное белое лицо и горячие слезы, бегущие по щекам. Я обнял его голову, словно бы пытаясь защитить от всего мира, уткнулся в волосы и заплакал.

Не знаю, сколько мы лежали так: может быть, пять минут, а может быть. и несколько часов, но тишину, перемежаемую моими и Костиными всхлипами, вдруг нарушил громкий автомобильный гудок - наконец приехала "Скорая". Я вышел на улицу, встретил врача - совсем еще молодого человека, чуть старше Вани - и проводил его в домой.

Ему понадобилось всего несколько минут. Спокойным невозмутимым голосом, осматривая Ваню, он заговорил. Судя по всему, Ваня умер еще ночью, скорее всего, от отравления некачественным самогоном. Наверное, некоторое время он болел и плохо питался, что очень сильно навредило здоровью пациента, и усилило врожденные проблемы с сердцем. Ну а стакан местного плохого самогона закончил дело. Обратитесь в милицию, а то бог знает, сколько еще человек отравятся этим вашим самогоном. Каждое его слово как будто

- Ну что ж, рядовой случай, ничего особенного, - пробурчал врач про себя.
- Вы бы, папаша, следили за своим алкоголиком, не давали бы пить что-попало, был бы живой сейчас, - совершенно равнодушным будничным тоном заявил он мне.
Красная пелена застелила мне глаза, ярость накатила с новой силой, захотелось впиться зубами в этого спокойного, словно из другой реальности, человека и грызть его, рвать, избить, а потом накинуться на глупого Костю, скулящего рядом с Ваниной кроватью.
- Ваня не алкоголик! Ваня никогда не был алкоголиком! Он художник, талантливый, гениальный, умный, хороший! Вам, кретину в белом халате, не понять! Вы сами алкоголик, катитесь отсюда, чтобы я вас больше не видел! - Я снова упал на Ванину кровать, взял его руки в свои и зарыдал. Краем глаза я увидел, как врач, все так же равнодушно пожал плечами, и как можно дальше обойдя Костю, вышел из дома. Через несколько минут раздался шум мотора, скрип снега, и машина уехала.

Я снова и снова растирал Ваины руки, дышал на них, пытаясь отогреть.
- Ваня... Почему ты, а не я? Сначала Агаша, теперь ты? Для чего теперь я здесь? Для чего ты ушел, а я остался? - всхлипывая, захлебываясь слезами, шептал я.

В груди постепенно расширялась, множилась, затаскивая в свой холод сердце, дцшц и разум, пустота и страшная тоска. Ваня умер. Вани больше нет. Как быстро, нелепо и глупо. Как же так, как этот мир может существовать, если в нем нет Вани? Как его не может быть? Еще вчера, с утра, он был, и его теплые мягкие руки привычно похлопали меня по плечу, когда я заглянул к нему перед отъездом в город. Еще вчера он улыбнулся мне своей красивой неправильной улыбкой и как всегда горячий взгляд сияющих прекрасных карих глаз проводил меня. А сейчас... Сейчас я держу в руках холодные, точно фарфоровые руки, которые больше никогда не сожмут в руках кисточку, и нет ничего, чтобы удержало меня на краю этой пустоты. Нечем дышать, сердце пропускает удары, болит грудь, но я не свожу взгляда с красивого лица Вани, как будто застывшего во сне. Невыносимо. Хочется, умереть, забыться, просто исчезнуть и не появляться больше никогда. Почему он? Почему не я?

Почему он? Почему не я?

Я сел у ножек кровати и забился в рыданиях.
Tags:
Васильки

Ванюша, часть 25

***

Я был счастлив. Наверно, впервые после смерти Агаши. Ощущение утраты, эта страшная заноза в сердце, все еще грызло меня изнутри, но я неожиданно понял, что моя жизнь и жизнь Ванина на этом не остановились. Дя, я больше не могу поговорить в Агашей, не могу ее обнять, поддержать, когда ей трудно, помочь ей... Но ведь есть Ваня, мой названный сын, которого я люблю и который любит меня, так для чего же киснуть и покрываться старческой плесенью? Агашу я уже не верну, я потерял ее по своей глупости еще 40 лет назад, а Ване я могу помочь сейчас. И буду помогать. Так я думал тогда, после нашего примирения.

Наверно, в этом и было дело. Помирившись с Ваней, я вдруг почувствовал себя нужным, незаменимым - ощущение, которое пропало после смерти Агаши. Помню, как после ее похорон в голове крутился только один вопрос: "Как же дальше?" Как дальше жить, чем заниматься, что делать, как не сойти с ума от тоски, как снова вернуться в мир и стоит ли возвращаться? Для чего я еще здесь, если Агаши здесь больше нет? Тогда мне помог Ваня: потому что я ему нужен. Потому что ему будет тяжело, особенно сейчас, после смерти Агаши, когда все вокруг в один голос твердят, что она умерла из-за него. Тяжело бороться с собой и собственными мыслями - я прекрасно видел, что Ваня так и не смог простить себе ту картину, "За горизонтом", и обидные слова Лени ударили по самому больнуму месту. Но теперь я знал, что нужно делать: Ваня нуждается в моей помощи, и я буду ему помогать. И больше никогда не усомнюсь в нем, ведь я уже тогда знал, насколько Ваня лучше меня.

Зима в этом году выдалась снежная: в последние недели ноября повалил снег, уже не успевший растаять, начались по-настоящему зимние холода, продержавшиеся до самой середины марта. В январе насоящие крещенские морозы испугали даже самых отчаянных гуляк из молодых - спокойно прогуляться по деревне и при этом не продрогнуть до гостей или отморозить нос и уши было невозможно. Все деревенские топили печи загодя приготовленными дровами, поэтому к вечеру вся дома в деревне дымили направленными строго вверх струями дыма.

Но никакие холода и морозы не проникали в старыйдеревянный дом Вани. Ровного мягкого теплы маленькой печки хватало, чтобы обогреть весь дом и согреть наши души. В этом доме, который стал свидетелем целой жизни Агаши, ее счастливого замужества, нормальной жизни его сына ее внука, было так уютно и тепло, как никогда не было ни в одном моем доме: ни в родительском, ни в городском, ни в том, который стоял по соседству с Ваниным. Мой старый пес - единтсвенное живое существо в этом склепе - подох еще в начале осени, поэтому возвращался я к себе с особенной неохотой. Там было холодно, неуютно, темно, страшно - как же я боялся смотреть в зеркала в моем доме! Но у Вани все было по-другому: тепло, мягко, сухо... спокойно. Ваня рисовал, писал картины, а я и Костя помогали ему кто чем может. Изредка приезжала Вася, но с каждым ее приездом улыбка на ее лице и искренняя радость от встречи с Ваней таяли. В последний свой приезд в конце зимы она выглядела очень усталой и даже при виде Вани только слабо, но искренне, улыбнулась. Мне показалось, что, когда она подняла вщгляд на меня, ее глаза были заплаканы. Ваня же, как всегда, был безумно рад видеть ее, и весь это день и последующий был необычно словоохотлив, весел и задирист - как встрепанный мальчишка перед своей первой детской любовью. Я уже несколько раз пробовал поговорить с Ваней о Васе, но каждый раз он нетерпеливо отмахивался. Все-таки, несмотря на все его жизнелюбие и открытость, Ваня был замкнутым человеком и никого не пускал в свою душу, даже меня. После очередно попуыкти разговора я спрашивать перестал.

Такой же холодный, но уже светлый и солнечный март пришел на смену ветреному и снежному февралю. За мартом наступил апрель, весело завзвенела капель с крыш, солнце сияло во всю свою силу и растопил снег, окутывавший всю землю целых четыре месяца, всего за несколько дней. Опять ручьи, первые зеленые травинки, белоснежные шляпки подснежников и желтые, золотистые - мать-и-мачехи. Потом май, и первая майская гроза, теплый дождь и безумный и сводящий с ума запах сырой земли... Томный запах черемухи и сирени, жужжание жуков и пчел... Все, как в прошлую весну.

Так, незаметно для меня, в нашу деревню снова пришло лето. Первые июньские деньки сразу же задавили всех жарой и сырым воздухом, так, что иногда становилось тяжело дышать. Зной рябил в воздухе, не давал вдохнуть, застревал в легких. Казалось, от этой жары никуда не деться. Но приходили тучи, гремел гром, шел дождь, и жара на некоторое время спадала, чтобы через несколько часов ударить с новой силой.

В тот вечер Ваня решил работать на улице за огородом. в это время он снова рисовал портрет Кости - второй за все время. У него быда какая-то идея,и вот уже за несколько вечеров половина портрета была готова. Несколько грубых, торопливых, но точных мазков очертили лицо, глаза, нос и рот кости. Здесь Ваня снова начал использовать яркие насыщенные краски, я уже предчувствовал, как засияет эта картина, когда будет готова. В отличие от нее, первый портрет Кости получился прекрасно-устраашющим, темные тени и тона наводили какой-то легкий страх, а уж глаза на портрете были настолько живыми, несчастными и болезненными, что я не мог смотреть на них без содрогания. Со своих юношеских и студенческих картин у Вани заметно поменялся стиль живописи, мазки стали тоньше, четче, но при этом сама картина самзывалась, как будто через мутное стекло. Этот же портрет обещал получиться ярким, живым, точным, как во время Ваниного студенчества.

Мы взяли для Кости табуретку, растолковали, что ему нужно делать и усадили прямо посередине поляны - той самой, где почти год назад Ваня показывал нам свою картину "За горизонтом". Ваня рисовал, Костя как мог, из всех сил пытаясь сидеть спокойно, и что-то мычал себе под нос. а я просто наблюдал за ними и думал о своем.

- Знаешь, Петр Палыч, - вдруг заговорил Ваня, а я вздрогнул - так неожиданно нарушил он тишину, которая окутывала нас, - странное дело. Но мне кажется... Даже не знаю, как это объяснить... Мне кажется, что только сейчас я начал чувствовать свою свободу. Не физическую - физической ни у кого и быть не может - а свободу моей живописи. Как будто... Как будто раньше я делала не совсем то, что нужно мне. То есть все мои предыдущие картины были как бы мои, но в то же время и не мои, словно бы я делал то, что от меня ожидают. Да, делал так, как я хочу, и, наверно, неплохо получалось,  но все равно не то, что нужно мне.
Я молчал, ожидая продолжения.
Ваня немного подумал и, продолжая работать, заговорил снова, тщательно подбирая слова:
- Мне всегда казалось, что вокруг меня, тебя, всех нас есть что-то невесомое, неосязаемое, неназванное, то, что мы не можем почувстовать, а только интуитивно ощущтить и понять, что оно всегда рядом с тобой, в любой момент, в любую секунду. И... и это что-то нас всех связывает вместе. То есть ты, я, моя бабушка, мои родители, Костя, бабка Нюра на другой стороне деревни или на другой стороне страны, или мира - мы все связаны. Связаны настолько, что даже в полном одиночестве мы никогда не будем одни: мы думаем об одном и том же, нам нужно то же самое... Понимаешь, - Ваня повернулся ко мне, - мы никогда не бываем одиноки...
Я думмал, что бы сказать, но Ваня продолжил, так же задумчиво, уже не обращая на меня внимания, как будто растворяясь в своих мыслях, кисточке, мазках.
- Мне кажется, что человек не может закончиться просто так, в этой деревне, неизвестный, никому не нужный, забытый всеми. Да, может быть, по ту сторону горизонта не будут знать об этом человеке, не будут скорбеть о нем, может быть, им и в голову не придет, что такой человек когда-то был на свете. Но ведь человек не исчезает просто так, он остается в своих делах, мыслях, думах, мечтах, ожиданиях - в той самой связи. Он остается жить в том самом, неназванном, необъяснимом вокруг нас и никогда не оставит нас потерянными, одинокими, запутавшимися... Наверно, нужно только его услышать, понять, что он нам шепчет... Я всегда, с самого детства ощущал это неназванное. Оно меня и толкнуло тогда, в школе, нарисовать тот рисунок, который понравился моему учителю.
- Возможно, тебе покажется, что я говорю глупости, - продолжил Ваня, - но это то, что я чувствую. Я никому этого еще не говорил. С того момента, как я понял, что хочу рисовать, оно меня преследовало, мучало. Я ощущуал, не знаю, как, что оно вот, совсем рядом, буквально у меня над головой, нужно только протянуть руку и дотронуться. Всего-то делов. Но я не мог дотянуться - не мог уловить это тонкое чувство. Оно, как мимолетный солнечный луч, дразнило, то подходило все близко, то терялось на несколько лет, как будто издевалось. Я со школы, сам того не понимая, мечтал его поймать. И вот сейчас, после 9 лет учебы, мне кажется, я его поймал. Это неназванное теперь мое, я ощущаю это, понимаю его, и мне хочется все больше работать, не тратить время на другое, лишнее... Понимаешь? - он с надеждой в широко раскрытых глазах посмотрел мне.

Я молча смотрел, пытаясь унять в груди бурю.

Горизонт, невысказанное, неназванное, что есть рядом с нами и никогда не оставляет нас одинокими. Какие давно забытые, потерянные чувства всколыхнули эти Ванины тихие слова. Я вспомнил себя - молодого студента, посвятившего себя разгадыванию мыслей других людей, живших задолго до меня.

- Да, Ваня, наверно, я тебя понимаю.

Ваня просиял и продолжил работу уже молча.
Tags:
Васильки

Ванюша, часть 24

***

Я не видел Ваню неделю. Может быть, и больше, не помню. Не помню ничего из тех дней, как будто они прошли мимо меня, а я как случайный свидетель, гость, смотрел на них издалека. Я убирался дома, рабодал в огороде, читал... Но при этом не делал ничего, и даже строки из моих любимых книг не доходили до моего сознания.

Тогда, после ссоры, я демонстративно ушел, чтобы показать Ване, как он меня разощлил и как он неправ, и тем самым сам закрыл себе путь обратно. Вернуться, зная, что Ваня сделал с Агашиным домом? Я говорил себе, что я возмущаюсь справедливо, что я защищаю Агашу, которая сейчас уже ничего не может сделать, но где-то глубоко душу все равно точил крохотный червячок сомнения. Вернуться, когда Ваня посмел считать, что он знает Агашу лучше меня? Этот вопрос постоянно всплывал в голове, но я его отгонял от себя. Это не я должен возвращаться, говорил я себе, это Ваня должен подойти и извиниться. Извиниться за свое упрямство, глупость, неуважение к Агаше. И как только он извинится, я великодушно его прощу и объясню ему, почему он неправ. А Ваня, кончено, обязательно меня послушается, ведь он разумный парень... он непременно поймет и сделает так как надо...

Но за днем шел день, незаметно прошла неделя, а Ваня так и не приходил. Даже не показывался на улице, а дом, по вечерам сияющий теплым домашним светом, днем казался совершенно пустым. Несколько раз я видел, как во двор, довольный и счастливый, заходил Костя, и его беззубая улыбка вызывала во мне ярость, так что я только все больше убеждался в правильности моего решения.

Помню, это было в начале ноября. Ночью сильно подморизило, и грязь, вот уже целый месяц не дававшая нормально пройти по улице, застыла ухабами, по котрым смогла бы проехать не каждая машина, но идти по ней было одно удовольствие. Тучи наконец разошлись, оставив чистое голубое небо и яркий, но холодный солнечный свет. Я вдруг захотел выйти на улицу и раздавить ботинком хрупкий лед на луже за моим окном. Так нестерпимо, что уже через минут пять наспех оделся, прихватил теплую куртку и, находу надевая ее, выбежал на улицу. Свежесть почти зимнего ясного утра ударила в лицо, заставив меня чихнуть.

Я медленно и бесцельно побрел вниз по улице. Скользя взглядом по крышам домов, мой взгляд остановился на Агашином доме. Ваня сейчас наверняка дома, рисует, посматривает в окно. Я быстро рапрямил как мог спину, поднял голову и устремил взгляд вперед, как будто мне было совем все равно, что там происходит в этом доме, как будто я просто гуляю и не беспокоюсь ни о чем.

Вот я уже поравнялся, старательно не смотря в окна. Вот я уже почти прошел этот дом. Вот... но я не удержался и глянул одним глазом в окна, надеясь увидеть виноватое лицо Вани. Но окна были пусты.

Две картинки в моем сознании наложились одна на другую: вот я смотрю в пустые окна в ожидании Вани, а вот я, только на 40 лет моложе, заглядываю в те же самые окна, только в поисках совсем другого лица, но тоже виноватого - лица Агаши.

Я пораженно остановился на месте. Обе картинки были настолько живыми, что мне казалось, что я одновременно оказался в разных мирах, которые непостижимым образом переплетаются друг с другом. Дежа вю длилось всего несколько мгновений, но мне хватило и их. Я все понял.

Господи, какой же я дурак! Потеряв однажды и навсегда так Агашу, свою единственную жену, которая так ей и не стала, я чуть не потерял и человека, который был мне другом, любимым сыном, которого у меня так никогда и не было! Я обиделся, как маленький ребенок, на горькую правду, высказанную тогда Агашей, а сейчас Ваней. "Тебе никогда не стать учителем", - сказала она тогда. "Она не такая, какой ты ее себе представляешь", - сказал сейчас Ваня. Такие разные, непохожие, сейчас они мне показались единым существом - единственным, кого я когда-либо любил в жизни. Подумать только, и я ждал извинений сначала от Агаши, потом от Вани, не понимая и не пытаясь понять ни ее, ни его! Ведь для Агаши этот дом стал средоточием воспоминаний, связанных с Сашкой, ее мужем, ее сыном и ее внуком. Здесь она была счастлива, здесь на любила и была любима, здесь она каждый выходные и каникулы ждала Ваню. Поэтому она так ревностно оберегала свое семейное гнездо, никому не даыая втургнуться туда, что-то сломать, испортить, украсть. А для Вани всей его жизнью стали картины, его работа, на которую уходили все его силы, о которой были все его мысли. И я упрекал его за то, что он не отказывается от работы во имя Агашиных идеалов! Старый дурак!

Я резко повернулся и зашагал к Ваниному дому. Сердце отчаянно колотилось. Я вспомнил о Косте. А едь Агаша всегда помогала Косте, тогда, когда повесилась его жена, и тогда, когда он обезумел. Агаша всегда делилась с ним молоком, творогом, хлебом... Наверно, во многом только благодаря Агаше Костя жив до сих пор. А я... Ведь я тоже когда-то дружил в Костей, когда он был Константином Георгичем, счастливым человеком, умным, деятельным, и его женой. Он мне даже помогал несколько раз вразумить самых недалеких родителей, почему я заставляю их детей читать ненужные книги. А потом... Потом я как-то очень быстро замыл, что этот обезумевший Костя - это и есть тот самый Константин Георгич, только переживший трагедию в жизни и потерявший самого любимого и близкого человека. Господи, как же мало нужно, чтобы человек перестал видеть в другом отражение самого себя.

Я так быстро, как мог, взобрался по ступеням крыльца, распахнул дверь, ворвался в комнату. Там царил жуткий беспорядок, еще хуже, чем неделю назад. Обрывки бумаги, чертежи, картины, зарисовки - все валалось вперемешку, и было непонятно, что из этого оригинал, а что черновик. Ваня стоял вреди этого бардака и водил кисточкой по холсту.Услышав шум, он повернулся и удивленно посмотрел на меня.

- Петр Палыч? Ты чего? Что с тобой? - испуганно спросил он, заметив, наверно, мою бледность и безумные глаза.
Я облегченно выдохнул.
- Ничего, Вань, все хорошо. Все уже хорошо.
Я порывисто подошел к Ване, крепко обнял и отпустил. Испуг на лице Вани перешел в крайнее изумление. Я искренне расхохотался над выражением его лица и дружески потрепал его по плечу.
- Петр Палыч, что... - снова начал Ваня, но я его прервал.
- Ваня, я хочу извиниться за тот наш разговор, за мое поведение и тогда, и всю эту неделю. Я хочу, чтобы ты знал: Я уверен в том, что ты все делаешь правильно. И я уверен, что Агаша бы одобрила все, что ты делаешь. Я уже никогда не смогу извиниться за себя перед Агашей, но извиняюсь перед тобой. Прости меня.
Лицо Вани от удивления растянулось так, что, казалось, его челюсть сейчас упадет на пол. Я снова рассмеялся.
- Петр Палыч, тебе не за что извиняться, - осторожно сказал Ваня, сомневаясь, наверно, в здоровье моей психики, - я понимаю, как тебе тяжело видеть этот дом в таком состоянии. Понимаю, как не хватает бабушки, но, ты меня извини, не могу делать по-другому.
- Как ни странно, я тебя понимаю и полностью поддерживаю. Ты полностью прав, и, если вдруг я снова начну притворяться старым недовольным пеньком, обязательно напомни этоу нашу ссору.
Ваня посмотрел на меня, понял, что я шучу, и улыбнулся в ответ.
- Обязательно напомню, только вот чувствую, что напоминать придется очень много раз, - в его глазах заплясали озорные блики.
Я громко рассмеялся. На душе вдруг стало так легко, так хорошо, как будто я сбросил с плеч огромный булыжник. Я почувствовал себя таким свободным, таким легким, что казалось, любой порыв ветра, самый слабый, может поднять меня в небо. Солнце, первые серьезные морозы, лед на лужах, грязь - все вдруг стало таким неважным, несерьезным, ненужным. Злость, ярость, ненависть, тоска, которые, незаметно для себя самого, наполняли каждый мой день на протяжении всей этой недели, на протяжении тех нескольких лет, когда я навсегда потерял Агашу, в одно мгновение ушли в небытие, и я простил весь мир и полюбил его. Какое странное чувство, но оно мне нравилось, и я был счастлив!

Я разгреб себе место на диване и плюхнулся на его мягкую подушку.
- А где Костя? Он сегодня придет?
- Да, он сейчас вроде у себя в сарае, ему что-то надо сделать, я не понял, что он мне сказал.
- Вот и хорошо, его я тоже давно не видел. А чем ты сейчас занимаешься?
- Вот, решил написать несколько портретов Кости. У него, сам знаешь, такая внешность... пугающая, настораживающая и доброжелательная одновременно. Думаю, получится неплохо, - Ваня пожал плечами.
Некоторое время он в молчании водил кисточкой по холсту, и вот уже начали вырисовываться знакомые очертания.
- Знаешь, Петр Палыч, - Ваня вдруг повернулся ко мне, - я очень рад, что ты пришел. Мне тебя так не хватало! Спасибо тебе и извини меня за все. Но я правда думаю, что так нужно - чтобы Костя жил в этом доме.
- Я тоже очень рад, Ваня. И не извиняйся, я знаю, что ты прав.

Я устроился поудобнее и начал смотреть, как кисточка Вани открывает передо мной окно в другой мир, где Костя счастлив, бездумен, бессмысленен.
Tags:
Васильки

Ванюша, часть 23

***
После того вечера Ваня продолжил работать над своими картинами, но теперь уже с каким-то маниакальным блеском в глазах, полностью погражаясь в работу, не замечая меня, Васю, Николая. Он как будто мысленно отключился от всего мира и сосредоточил внимание только на своих картинах. Картины, на мой взгляд, все безумнее и безумнее, выходили из-под его руки целыми пачками: полноценные картины на холсте, графичные рисунки на желто-серой бумаге, карандашные зарисовки на каких-то обрывках - весь его стол, все полки и диван были завалены красками, сточившимися карандашами, бумагой, холстами... Каждый раз, заходя в такой родной мне дом, я уже наперед знал, что порядка, который так любила и так поддерживала Агаша, там больше нет: на столе стояла грязная посуда, постели, сундуки и комод были завалены всяким хламом, который, однако, по утверждению Вани, был очень важен. ручки, карандаши, кисточки, обрывки бумаги, чертежи и фрагменты картин валялись по всему дому, пол был усеян какими-то непонятными крошками, поэтому по дому приходилось ходить в тапочках. Ваня своершенно запустил дом, который лелеяла Агаша. Во дворе и в огороде было то же самое: все грядки, заботливо выкопанные и оформленные Ваней в конце весны, теперь заросли крапивой и лебедой, из-под которых еле угадывались морковь, картошка и свекла. Яблони Агаши ломались под весом плодов, так, что в конце концов я разрешил детям свободно заходить во двор и рвать столько яблок, сколько они смогут унести.

Я пытался говорить с Ваней, но на все мои фразы, убеждения и просьбы он только нетерпеливо отмахивался и продолжал работу. Он говорил, что совсем гне стоит об этом беспокоиться, что он закончит очередную картину и обязательно приведет и дом, и огород, и двор в божеский вид. Но вот одна кртина была закончена, и Ваня с каким-то остервенением брался за другую и ухуодил на весь день в поисках красивого пейзажа. Между тем, та самая картина, "За горизонтом" мирно висела на стене, по вечерам озаряя меня, одиноко сгорбившегося на стуле в пустом доме, удивительно теплым, почти реальным светом нарисованного солнца и легкой улыбкой Васи-Агаши, вместе с тем сосредоточенно цепляющейся глазами за каждую деталь пейзажа и уверенной рукой выводящей что-то на листке бумаги.

Вася приезжала к Ване каждую неделю и честно и от всей души пыталась помочь, но даже и она не справилась с полным беспорядком и хаосом в доме. Не представляю, что творилось у нее в душе, когда Ваня, видя ее после недельного отсутствия, радостно ей улыбался, целовал в щеку и тут же убегал рисовать, тут же про нее забыв. Пару раз мне даже показалось, что я видел, как на ее глаза наворачиваются непрошенные слезы, но она тут же брала себя в руки, нетерпеливо смахивала их и бралась за работу.

Не так часто, как Вася, но так же регулярно приезжал Николай и привозил деньги с выставок и продаж картин Вани. Денег было немного, но теперь Ване, с его резко уменьшившимися запросами, этого вполне хватало. Николай некоторое время просто смотрел на беспорядок и на болезненный энтузиазм Вани, а потом обратился ко мне.

"Не дай ему стать художником".

Эта фраза до сих пор каленой иглой сидит в моем сознании, не давая мне такого олгожданного покоя. Что же я должен был делать? Забрать все его холсты, карандаши и краски? Но Ваня бы и тогда нашел выход. Встать у него на пути и заставить провести один день с нами, а не с картинами? Но Ваня бы все равно сбежал. Я явственно прочитал это в его выразительных глазах, когда предпринял первую попытку его переубедить.

"Не дай ему стать художником. Ты же видишь, он начинает сходить с ума".

Но я все еще надеялся на Ванину разумность, поэтому посчитал все предостережения Николая пустыми разговорами. Опять, как в сотый раз жо этого, я убедил себя, что причин для тревоги нет. Я предпочитал их не замечать и делал все возможное, чтобы сохранить видимость порядка - как падающий в пропасть судорожно хватается за тонкую ветку и старается убедить себя, что она, ломающаяся, сухая, хрупкая, удержит его от страшной тьмы внизу.

Так, в пугающем ощущении внутреннего беспокойствия и внешнего спокойствия закончился дождливый август и солнечный теплый сентябрь. Октябрь снова принес в деревню дожди, но уже не такие, как в августе: тяжелые свинцовые тучи окутали все небо плотной завесой, холодные дожди увлажнили воздух настолько, что, казалось, каждый вздох дается с трудом, пронизывающий до костей ветер заставлял горбиться, прятать лицо в воротник и двигаться по улице краткими перебежками, оскальзываясь на отвратительной, ставшей уже постоянной, грязи.

Однажды, привычно поднимаясь на крыльцок Ване, я услышал его голос - как всегда веселый - и другой, непонятный, но очень знакомый. Я не мог расслышать, о чем они говорили - дверь была довольно толстой и плотно прилягала к косяку, но, тем не менее, в звуке этих голосов я уловил спокйствие, радость от общения и подумал, что, наверно, приехал Николай. Уверенно толкнув дверь и уже открывая рот для приветствия, я заглянул в комнату и увидел Ваню и обладателя второго голоса. Я изумленно застыл на пороге, всматриваясь в знакомые черты лица.

Это был Костя, Костик, Константин Георгич, тот самый сумасшедший из соседней деревни, ставший немым пьянчужкакравший и одававший за просто так самогон. Грязная спутанная борода, длинные седые волосы, мутные, но при этом такие добрые, почти невинные глаза, беззубая безумная улыбка и ужасный запах старого немытого тела.

Я изумленно смотрел то на Ваню, то на Костика, а потом глупо спросил:
- Костя, ты чего здесь?

Костя опять счастливо улыбнулся, обнажив болезненные десны, и что-то возбужденно замычал. Я перевел взгляд на Ваню.
-Костя бабушку искал, - почесав затылок, неохотно начал Ваня, - бабушка вроде бы всегда к нему хорошо относилась, когда он в гости заходил. Вот и сейчас решил зайти, не знал, наверно...
Ваня опустил глаза и повернулся к мольберту, на который натягивал холст.

Я опустился на сундук, а Костя все возбужденно мычал и щебетал, пытаясь сказать мне, как ему казалось, что-то важное, но я его не понимал. Смотря в его добрые глаза, я вдруг вспомнил того цветущего мужчину, сильного здорового, умного, деловитого, каким был Константин Георгич когда-то. Никакого сходства с этим робким, испуганным и заглядывающим в глаза стариком.

- Знаешь, Петр Палыч, а я решил написать портрет Кости. Мне кажется, это будет очень... интересный... портрет, - сказал, не оборачиваясь ко мне, - знаю, его, наверно, не купят, да и заставить Костю сидеть на месте будет сложно. Но я все равно хочу его нарисовать. Тем более, насколько я понял, у него дома нет, в сарае каком-то живет, а скоро уже холода начнуться. Так пусть здесь поживет.

Я пристально посмотрел на Ваню.

- Вань, а можно с тобой поговорить?
- Извини, Петр Палыч, я занят очень, сейчас зарисовки буду делать, еще одна идея появилась.
- Нет, Ваня, я настаиваю - мне нужно с тобой поговорить прямо сейчас.
- Но, Петр Палыч!..
- Ваня, жду тебя на улице.

Я тяжело поднялся - все-таки возраст не способствует легкости - и зашагал на улицу. Через минуту вышел Ваня.

- Ваня, я постоянно себя сдерживал, думал, все само пройдет, но сейчас я молчать не могу. Ваня, что ты делаешь?
- А что не так? - дерзко спросил Ваня
- Не притворяйся! Ты уже несколько месяцев занимаешься черт-те чем, постоянно рисуешь, почти не ешь ничего, в доме полный бардак, об огороде я вообще не говорю! За тебя же Вася убирается! Ну нельзя так, Ваня! Возьмись за голову, вернись в реальную жизнь!
- А я и так в реальной жизни. И за голову держусь обеими руками.
- Как, Ваня, как? Как я, глядя сейчас на Агашин дом, должен это понять? Ты хоть представляешь, как она любила этот дом и огород?
Ваня поднял взгляд карих глаз, так не похожих на голубые глаза его бабки. Впервые несколько месяцев Агаша почти реальным человеком встала между нами.
Ваня заговорил спокойным твердым голосом:
- Теперь дом мой. И использую его так, как считаю нужным.
- Используешь его так, как считаешь нужным? - тихо повторил я. И, не выдержав, яростно заорал, - Да ты хоть понимаешь, чем для Агаши был этот дом и огород?! Как она любила этот дом?! Как убиралась каждый день, как старалась содержать все в чистоте, даже когда болела? Уезжая куда-нибудь, как переживала за свою корову, которую ты просто продал! Без единого сожаления! А огород? Ты хоть представляешь, с какой радостью ллетом Агаша целый день пололась, убиралась, собирала ягоды и яблоки? Яблоня скоро сломается под тяжестью своих плодов, а ты и не думал, как Агаша заботилась о ней, убирала лишние ветки, перекраивала забор, чтобы плодоносящие ветки не ломались! А что сейчас?
- Ничего, - спокойно ответил Ваня.
- Ничего! а ты еще и паясничаешь! Агаша была здесь счастлива с твоим дедом и твоим отцом, о котором ты, кстати, забыл и спокойненько себе живешь, даже не интересуешься, как он там! Ты всю память о ней, о ее счастье так просто сваливаешь в мусор! Как ты можешь? Привел в дом, о котором так заботилась Агаша, бомжа, сумасшедшего, от которого за версту несет грязью, и предлагаешь ему здесь жить? А ты подумал, что бы Агаша сказала на это? Лучше бы подумал о своих родителях - они, наверно, уже давно потеряли квариру и живут на улице! Агаша им деньги выкраивала из своей пенсии не для того, чтобы о них забыл их сын и променял их неизвестно на кого!...
Я выдохся и шумно дышал, пытаясь остановить в себе ярость.

Посерев лицом, Ваня молчал. Потом заговорил, вкрадчиво и спокойно, удерживая, я видел, свой гнев в себе.

- О моем отце не беспокойся, у них все хорошо. Хорошо настолько, насколько это может быть у моего отца и моей матери.

"Да откуда ты знаешь!", - хотел закричать я, но Ваня меня остановил и ответил, словно бы услышав мой мысленный вопрос.
- Я знаю.
- Теперь про дом. Я знаю, как ей был он важен. Не думай, что ты один во всем мире знаешь мою бабушку. Но она умерла, - Ваня на мгновение прикрыл глаза, - значит, дом мой. И я ииспользую его так, как нужно мне. Сейчас мне нужно, чтобы Костя жил в моем доме. Потому что его сарай - я его видел - не выдержит и малейших морозов. Там гуляет ветер, в стенах огромные щели, а у Кости нет ни одного одеяла, вообще нет теплых вещей, кроме дырявого потертого тулупа. Насколько я понял, еще весной эти вещи были, но потом кто-то забрал и не вернул. Петр Палыч, Костя не переживет этой зимы в своем сарае. Костя всю зиму будет жить здесь. И не отговаривай меня, я все решил. Я знаю, что бабушка любила этот дом, но моя бабушка уже умерла, а костя еще жив. И я знаю, что бабушка бы меня поняла. Она была не такая, какой ты ее себе представляешь.
Я хотел снова начать кричать на него, но Ваня меня остановил.
-Пожалуйста, Петр Палыч! Костя будет жить здесь! Не отговаривай, иначе мы поругаемся, а с меня уже хватит потерянных друзей!

Я закрыл глаза, мысленно пытаясь себя успокоить и подавить клокотавшую в груди ярость.

"Она не такая, какой ты ее себе представляешь". Неужели это щенок думает, что знает Агашу лучше меня?
Вместо этого я сказал напряженным голосом:
- Что ж, Ваня, дело твое, ты прав, дом твой и ты можешь делать с ним все, что хочешь. Но знай: Агаша была бы против.
- Может быть. Но я так не думаю.

Я посмотрел в эти красивые карие глаза. Странно, Ваня давно уже не следил за собой, растрепанные волосы вихрами свисали уже ниже плеч, подбородок зарос щетиной, старая грязная футболка, вся в краске, мешком висела на нем, но глаза все так же оставались ясными, яркими, сияющими, незамутненными ничем: ни горем, ни радостью, ни равнодушием. Все так же, как и в десять лет.

- Повторяю, Ваня, дом твои и дело твое, - я развернулся на каблуках и стремительно направился к своему дому.
Tags:
Васильки

Ваня, часть 23

Вася ушла спать, а мы, чтобы ее не разбудить, вышли на улицу. Теплый день, свмое начало августа, когда летняя жара еще не сменилась постоянными непрекращающимися дождями. Мы, распаренные после бани, сидели на скамейке, попивали холодный квас. На деревню постепенно опускались сумерки, дети, весь день бегавшие туда-сюда, зашли по домам, и навалившуюся спокойную тишину нарушал тольок редкие крики птиц в соседне лесу да наши разговоры. Беседа текла медленно, неторопливо, даже лениво - нкиому не хотелось напрягаться и говорить о чем-то серьезном в такой прекрасный   августовский вечер.

Никто из нас как-то и не заметил, как разговор приблизился к опасной теме.

- А тут, в деревне, говорят, Ванька, что ты не работаешь, "задарма только хлеб государственный прожираешь", - со смешком передразнил деревенскую речь Паша. Он старался держаться так  же весело и самодовольно, но взгляд и неуверенна улыбка выдавали его с потрохами.
- Встретил я тут двух каких-то теток, честно сказать, таких... э-э... масштабных теток, - он руками показал, насколько "масштабных" - получилось очень впечетляюще. - О тебе все разговаривали.
- Да? Почему-то я не удивлен, - усмехнулся Ваня.
- Ну да, я ради интереса за ними пошел, все услышал. Идут, две коровы, так, что на каждый их шаг муравьи на земле подпрыгивают, и болтают, мол, а Ванька-то Агашкин совсем бестолковый, все мазульки свои лепит. Нашел бы, мол нормальную работу, да хоть трактористом вон вместо Степки, много ли ума надо? А он нет, все мажет, все ткань переводит, а сам, лодырь, последнюю корову продал, даже сено готовить не хочет! - Паша хихикнул. - Да, Вань, и как же ты упустил такую хлебную должность? ездил бы сейчас на тракторе вместо Степки, ткань бы зазря не переводил. Извини, это не я, это масштабные тетки-трактористки, - Паша улыбнулся Ване.
- Да что уж там, - отмахнулся Ваня, - мне это уже и в лицо говорят. Мол, был бы умный - взялся бы за дело, как все нормальные люди. Ну, выходит, для всех здесь я ненормальный дурачок с отклонениями в развитии, - он грустно улыбнулся. - Кажется, скоро придут они ко мне с вилами и насильно заставят на этом тракторе работать. И скажут, что это все для того, чтобы помочь мне, чтоб человеком стал. Святые доброхоты, блин.

Ваня потянулся как довольный сытый кот.

- А что, здесь серьезно так думают? - удивился Паша и повернулся ко мне, - что, никто его картин не видел?
- Видели, почему же? - ответил я, - Просто понимаешь ли, Паша, что для них картина Вани в тракторе намного более художественна и приятна сердцу, чем все картины Вани, вместе взятые. Да, к тому же, все же видят, что Ваня поумнее будет, поталантливее, чем все они, вот и болтают черт-те что. Сам с таким столкнулся, когда после университета и города сюда к родителям приехал: целый год потом слышал вслед "Че, умный что ль, вот и вали в свой город, че приперся-то". Тоже все на трактор отправляли или на ферму.  Потом только, когда учителем стал, сразу зауважали, даже старостой хотели сделать. Только вот, думаю, не потому что умный такой, а потому что учитель. Вот и с Ваней так же. Воистину, удивителен русский народ.

- Но ведь они в чем-то правы, не так ли? - вмешался в разговор Николай.
- В чем? Что я хорошо смотрюсь на тракторе?
- В том, что тебе не мешало бы найти хорошую работу. Художник художником, но не всегда же тебе жить на деньги от продажи твоих картин?
- Почему нет? - удивленно поднял глаза Ваня. - Рисовать - это все, что я умею, и то, что мне нравится делать.
- Да, но как бы ты хорошо ни умел рисовать и каким бы талантливым не был, тебе нужна работа. Деньги, знаешь ли, никогда лишними не бывают.
- Я рисую картины и продаю, деньги есть. Так в чем проблема?
- Проблема в том, что через несколько лет, может быть, через пять или десять, или двадцать твой талант выдохнется, картины потеряют свою яркость, жизнь и будут походить друг на друга, и тогда уже никто не поможет тебе, если до этого ты не помог себе сам.
- Не понимаю.
- Ваня! - уже нетерпеливо начал Николай, - ведь ты сам слышишь, что о тебе болтают деревенские. Для них ты лодырь и лентяй, который не хочет работать. Ты ненормальный для них, понимаешь? Ненормальный, больной, слабоумный, идиот - считай как хочешь! Ты думаешь, что в городе будет как-то иначе? Что, если сейчас твои картины покупают, то и примут тебя там с радостью? Нет, не примут. Потому что ты талантлив, потому что ты создаешь что-то новое, потому что ты художник. Будут игнорировать, будут завидовать и смешивать с грязью, будут упрекать и не зубудут ни одной твоей ошибки. Понимаешь, кем бы ты себя ни считал, для них ты - не художник. Просто ненормальный человек, неудачник, у которого нет работы, нет денег, нет положения в обществе.Ты знаешь едиственный способ стать художником для них, и не просто художником, а Гениальным, Великим, едиснтсвенным Творцом, и для этого не нужно хорошо рисовать, но ни за что на свете я не буду тебе такого желать.
- Чушь, ты же знаешь, что я в это не верю, - отмахнулся Ваня.
- Веришь или нет, но это так! Мой друг, тот поэто, говорил так же как и ты! я и сейчас вижу в тебе его! Он тоже думал, что сможет прожить за счет своего писательства, за счет литературных трудов. Но его не читали, ему отказывали в публикации литературные журналы и издательские дома, а если и публиковали его статьи, то бесплатно, считая его новичком, профанов и думая, что оказывают ему услугу. Он просил деньги у всех своих друзей, и многие, поверь, ему отказали и посоветовали стать нормальным и отказаться от этой своей бредовой идеи писательства. Никто его серьезно не воспринимал. И вот он умер. А потом, буквально через месяц, выпустили посмертную книжку его стихов. Теперь он известен, и у нас в городе - один из самых талантливых и одаренных поэтов и литераторов.
Николай шумно сглотнул, набирая воздух в грудь.
- Ваня, ты не знаешь, что это такое, ты с таким не сталкивался. А я это видел. Теперь подумай хорошо и скажи - ты хочешь такой судьбы?

Ваня пристально посмотрел на Николая:
- Да, хочу. Потому что только в этом я и вижу себя.
Мгновение Николай молчал. Казалось, для него в этот момент нет ни меня, ни Паши. Потом он не выдержал:
- Да ты совсем с ума сошел со своим рисованием! - закричал он. - Ты меня вообще слышишь?  Не светит тебе ничего в искусстве! Найди работу, заведи семью, живи нормальной жизнью! Все, молодость и ее увлечения закончились, тебе о будущем своем надо думать! Послушай! Послушай, - горячо заговорил Николай, когда Ваня попытался отернуться от него, - говорю тебе, твой талант, каким бы большим он не был, однажды от тебя уйдет, и с чем ты останешься? С буханкой хлеба, пустыми карманами и кучей никому не нужных картин? Я же о тебе беспокоюсь, я знаю, как это...
- Не надо обо мне беспокоиться! - не выдержал и Ваня. - Я взрослый человек и сам о себе побеспокоюсь! Ты думаешь, я не знаю, как это, когда тебя считают ненормальным и слабоумным? Да я со школы живу с этим знанием! Но я хочу писать, хочу заниматься живописью, и, поверь, мне неважно, оценят это другие или нет. Мои картины покупают, у меня есть деньги на еду, краски и холсты, что еще надо?

Я протестующе поднял руку, но Николая было уже не остановить.

- Да что ты понимаешь? Ты никогда этого не видел! А я видел! Найди работу, говорю тебе!
- А ты ведь так и сделал, да? - гневно сверкнул глазами Ваня. - Ты ведь давно уже перестал писать, да? Нашел работу, почувствовал себя нормальным человеком? А как же твой дар, как же все разговоры о твоих будущих картинах. Не ты дли это говорил, что по нашим деревенским пейзажеа теперменно сделаешь серию работ? Что, желание пропало? - закончил он яростно и злобно.

Николай тут же сник, тяжело опустился на скамейку и уставился себе под ноги.
Воцарилось неловкое молчание, мы с Пашей ощущали себя чужими в этой перебранке.

- Извини, - наконец тихо выдавил Ваня, - не знаю, зачем я это сказал.
- Нет, все правильно, так и есть, - горько ответил Николай. - Я перестал ощущать свои картины. не понимаю, ч то со мной случилось... Они не получаются, они отвратительны... Они одинаковы, как будто под копирку... Кажется, это конец. Я не могу больше быть художником.

Он поднял полные жалости к себе глаза на Ваню:
- Ты не представляешь, как это ужасно: видеть прекраснейший пейзаж и не уметь передать его на холсте. Как будто ты связанный по рукам узник...
Николай помолчал.

- Ваня, и ты, Паша, прошу вас, не поддавайтесь искусству, станьте нормальными людьми, такими, как все! Иначе оно убъет вас, проглотит полностью, и ничего от вас не останется! От вас открестятся, у вас не будет друзей и семьи...
- Нет! - Ваня снова порывисто встал. - Нет, это глупости! я не откажусь, и давай перестанем говорить об этом. Ты знаешь, я не отступлюсь от своего.

Николай судорожно вздохнул, но склонил голову в знак принятия Ваниного ответа.

Помолчал и добавил:
- Что ж, жизнь твоя, тебе и решать.
Tags:
Васильки

Ванюша, часть 22

Вася, не выдержав, упала и разрыдалась. Я и Николай - невольные свидетели разрыва многлетней дружбы - растерянно переглянулись. Вася билась в истерике, размазывая по лицу кровь, и дрожала. Николай быстро стащил с себя легкую куртку. Мысли в голове путались, я все еще не протрезвел, но знал: что-то нужно делать. Я осторожно поднял девушку под локоть, она оперлась на мою руку, и мы медленно поковыляли домой под горькие всхлипы Васи.

Мы нашли Ваню во дворе, он сидел на скамейке, низко опустив голову, так, что длинные растрепанные волосы полностью скрывали лицо. На какой-то безумный миг мне показалось, что он спит, но тут шорох наших шагов донесся до него, и он, резко встрепенувшись, поднял голову и в тусклом свете лампы на крыльце рассмотрел нас. Его все еще колотила крупная дрожь, но голос звучал уже спокойно.

- О, это вы... - начал Ваня, как будто впервые на увидел. И вдруг засуетился, пряча глаза: - Слушайте, уже поздно, надо вас спать уложить. Николай, Вася, заходите домой, сейчас я сам все сделаю. Тебе, Петр Палыч, наверно, домрй надо идти, а то у нас как-то места маловато... - хотя я и знал, что места в доме предостаточно.

Я предложил Ване помощь, но тот торопливо отказался и выразительно на меня посмотрел, пропуская в дом Николая и все еще всхлипывающую Васю. Потом повернулся ко мне и порывистым шепотом сказал:

- Петр Палыч, если вдруг увидишь Пашку и... и Леньку... в общем, пусть они у тебя переночуют, хорошо? Ночь прохладная, они же околеют на улице... - и, не добавив больше ничего, зашел в дом.

Я устало опустился на скамейку, где только что сидел Ваня, и опустил голову на руки, прокручивая в голове события ночи. Никогда еще я не видел Ваню в такой звериной ярости: если бы не мы, он разорвал бы худосочного Леньку. Безумие, казалось, на несколько мгновений охватило Ваню, и он уже не понимал, что делает. "Агаша. Это все из-за нее, - вдруг отчетливо подумал я, - он все еще винит себя..." Но я не мог! Не мог поговорить с Ваней об Агаше, не могу его убедить в том, что он не виноват! Я, старый трус, боялся даже произнести ее имя в присутствии Вани!

По забору юркнула ловкая тень кошки и отвлекла меня от задумчивости. Я потряс головой, встал и медленно побрел к своему дому. У калитки я заметил две неясные фигуры - Паша поддерживал за руку Леню, который, похоже, забылся в пьяном сне. Я молча посмотрел на Пашу и кивнул в сторону дома. Вдвоем мы затащили Леню домой и уложили на диван.

***

Наверно, именно с той ночи в Ване что-то изменилось. Он все так же улыбался, полшучивал, смеялся, грустил, как и раньше, но что-то неуловимое, болезненное, проскальзывало каждый раз в его разговорах, рассуждениях, поведении. Какая-то легкая суета и наигранность. С Леней он больше не общался: никто из них не хотел просить прощения, и каждый считал виноватым в ссоре другого. Я видел, насколько глубоко залезли Ване в душу упреки Лени, но ничего не мог поделать. Не стал и шговорить с Леней: "Для чего? - думал я. - Они молодые, и без меня справятся". Пару раз приезжал Паша, но разговор как-то не клеился, и большинство времени они сидели молча или вежливо обменивались репликами на какие-то бессмысленные темы. Я видел, что Паша боялся смотреть Ване в глаза, и, кажется понимал, почему: Леня, ко всем вопросам подходящий со свойственным ему максималихзмом, поставил перед Пашей условие, которое и стало непересекаемой границей между ним и Ваней. Каждый раз, провожая Пашу на автобус, я почти видел, как тот облегченно вздыхает, словно окно автобуса - это какая-то защитная преграда, которая не даст Ване дотянуться до него. Ваня улыбался, приветливо махал рукой, приглашал в гости в следующий раз, но как только автобус уезжал, его спина горбилась, а глаза на мгновение потухали. Потом он брал себя в руки и становился обычным Ваней, к которому мы все привыкли.

Ваня начал много рисовать. Дни напролет он не ел, не выходил из дома, не гулял, не читал - одно только рисование заслонило весь мир от него. Даже когда я приходил в гости и Вася накрывала на стол, он даже и тогда в разговоре со мной умудрялся что-то чертить карандашом на бумаге. Прывычная яркость, жизнерадостность в картинах начала сменятся какой-то болезненной контрастностью, угловатостью. Это отметил даже Николай, сказав однако, что покупателям такой стиль нравится не меньше, а то и больше. Денег от продажи картин у Вани было не так много, но он умудрялся жить и на них, попросив меня продать корову Агаши и другую скотину. Ту самю картину, " За горизонтом", Ваня продавать не стал и повесил ее в самом видном месте комнаты.

Как-то не сразу я заметил, что Ваня начал пить. Немного, нечасто, но после ссоры с леней я уже несколько раз видел его в разной степени опьянения. Я не стал придавать этому большого значения, но посчитал свои долгом шутливо отчитать его. Ваня нетерпеливо отмахнулся и продолжил увлеченно малевать очередную картину. Темные яркие тона, резкие контрасты - это творчество Вани я уже перставал понимать. Я улыбнулся, подумав про себя: "Дело молодое, неопытное" - и ушел домой.

Я до сих пор не могу себе простить своей слепоты: ведь уже тогда я видел, что Ваня нашел свой путь - путь саморазрушения. Он медленно, шаг иза шагом, подходил к той черте, которой я за всю свою жизнь так и не увидел. Он просто шел, уверенно, прямо, уже не обращая внимание ни на что вокруг, а я не замечал или делал вид, что не замечаю. Сейчас я понимаю, что стало для него последним ориентиром - тот наш разговор, когда в последний раз в нашу деревню приехал Паша. Нас было четверо в тот день: Ваня, я, Николай и Паша.
Tags:
Васильки

Ванюша, часть 21

***
Но, в конце концов, картина была написана.

В тот вечер мы все опять собрались у Вани: я, Николай, Паша, Леня и Вася - чтобы посмотреть на новую картину. Ваня, приглашая нас, был очень доволен, поэтому, думал я, картина наверняка удалась, и о том ручье и овраге он наконец забудет. Был уже прекрасный летний вечер после полуденной грозы, поэтому мы решили вынести на улицу несколько покрывал и спокойно устроились на полянке за огородом. Вася вынесла вкусные пирожки, которые испекла днем, Ваня - собственно картину, упакованную в ткань и перевязанную веревками. Все в нетерпении ждали, когда же Ваня покажет ее.

Наконец, время настало, и Ваня под товржественную тишину развязал веревки, стынул ткань и показал картину нам. Благо, темнеть летом, особенно в июле начинало поздно, а сейчас солнце сияло почти как днем, поэтому мы смогли рассмотреть картину во всех подробностях.

Что и говорить, она была прекрасна.

Прекрасна была Вася, сидевшая полубоком на краю обрыва, смотрящая лучистыми глазами в даль и выводящая мелком в руках на альбомном листе дальние елки, прекрасны ее развевающиеся по ветру волосы и легкая азартная улыбка на лице, прекрасны ее руки, такие живые, запачканные мелками, прекрасен ручей, играющий бликами, овраг, почти вертикально уходящий вниз, редкие ромашки. Наверно, из меня плохой художественный кртитик. Но картина вышибла из меня слезу. Она была какя-то другая, не похожая на педыдущие работы Вани. Нет, все было так же: тот же Ванин стиль, те же смелые и бьющие точно в цель мазки, яркие цвета и много солнца, свет которого, казалось бы, выливался из-за рамки. Вот только в этой картине присутствовало и нечто другое: Как будто Ваня обуздал свои эмоции и сделал пейзаж... более живым?

Менее идеальным. Предыдущая картина была идеально прекрасной: идеальный ручей, заставляющий меня задуматься о жизни, идеальный овраг, трава, упавшие ветки. Совершенство отнимает жизнь. Эта же картина была совершенна своим несовершенством. Не знаю, как описать это лучше: просто я видел, что она была живой. Вытерев внезапные слезы, я вдруг вспомнил об Агаше: ведь такое же лицо было у Агаши, когда она сидела на мостике, в тот день, когда мы с ней поругались. С такими же серьезными глазами она смотрела вдаль, думала, размышляла, теряясь в своих мыслях. Такая же легкая улыбка играла на ее губах, когда ее длинные волосы начинал трепать ветер. Да, словно передо мной снова появилась Агаша: повернувшись полубоком ко мне, теребила мелок в руках и что-то рисовала, задумавшись о чем-то.

- Я долго думал, как ее назвать, - неуверенно начал Ваня, видя, как мы все застыли, - решил, что она будет называться "За горизонтом"...

Я издал сдавленный всхлип, внутри все вскипело. И я снова испугался. Невнятно пробормотав что-то про "надо пса покормить", я на негнущихся ногах поковылял к дому, но не дошел, свалившись на траву в Агашином дворе и дико зарыдав. Слезы шли сами собой, я никак не мог их остановить, а в голове, как часы, стучало: "За горизонтом. За горизонтом". Хотелось потеряться, закопаться под землю, просто исчезнуть и никогда больше не появляться, только бы эти слова не терзали душу калеными ножницами. Я в бессильной тоске заметался по двору: как же мне тебя не хватает! - наконец признался я сам себе. Как мы могли тогда поругаться? почему я всю жизнь тебя не слышал? почему я услышал тебя только сейчас, когда тебя уже нет? Господи, как мне теперь... без тебя... Мысли обрывками сновали в голове, каждый новый вопрос приносил новую боль, пока, наконец, не выстроились в один: для чего я жил, Агаша? Для чего я нужен, если отрекся от тебя, от своей жены, от своих детей, от своего призвания? Кому я нужен, если не нужен даже сам себе?

За горизонтом. За горизонтом. За горизонтом.

"Мне иногда страшно - куда же денусь я, когда меня не будет, если все вокруг так равнодушно ко мне?" Мне тоже страшно. Но куда страшнее, чем тебе, Агаша.

Через некоторое время рыдания вдруг прекратились сами собой, а я все сидел и всхлипывал, как безумный. Потом поднялся и тихо, на автомате, побрел обратно на полянку. На душе и в голове было пусто, ни следа тех эмоций, что бушевали в душе несколько минут назад. Пустота, совершенная пустота.

Когда я вернулся, пустой, обессилевший, на полянке, под лучами начинавшего заходить солнца, ребята бурно обсуждали картину. По слегка растянутым словам и размашистым движениям я понял, что все уже подвыпившие. Разгоряченные лица, веселые крики, громкий смех и разговоры - на мгновение мне показалось, что они мне не знакомы, что они из какого-то другого мира, не моего. Но потом я пришел в себя, собрался и уже спокойным шагом подошел к ним.

- О, Петр Палыч! Что-то ты очень долго пса кормил! - весело, со смехом приветственно воскликнул Ваня. - А мы тут пьем! Пашка откуда-то притащил аж две бутылки самогона! А еще про него говорят: трезвенник, послушный мальчик!
- Да ну, Ванька! Как же откуда-то?! - невинными газами оправдыался Пашка. - Я ж говорю: иду по улице к двоему дому, прибегает какой-то припадочный дедуля с бешеными глазами, вручает бутылку, салютует и так же убегает! Вот ей-богу, если бы мне в каждой деревне так дарили что-нибудь, я б, наверно, всю Россию насквозь прошел!
- Вот! Вот! Я же говорю, притворяется трезвенником!
- И ведь я даже не знаю, кому вернуть бутылку. Дедуля, наверно, очень страдал, когда с ней расставался, бедняга, бабка наверно пинком из дома выгнала, чтобы бутылку викинул. Вот и пью. С горя и из солидарности, - серьезно, но с искорками задора в глазах закончил Паша.
- Ну а вторая бутылка? - спросила развеселившаяся Вася.
- Ну а вторая... Ну а вторую купил. Только для развлечения коллектива! - воскликнул он тут же, увидев довольную ухмылку Вани. - О вас, между прочим, заботился.
- Ну а если серьезно, кто на самом деле тот дедок, который мне бутылку подарил? - прододжил он, обращаясь уже ко мне.
Я, отвлекаясь от мыслей об Агаше, спросил, как он выглядел, и когда он ответил, я понял кто это.
- Это из соседней деревни, Костя, Константин Георгич. Жена у него года три тому повесилась, с тех пор с и ума сошел. Теперь и ходит, безумный, по деревням, у кого-то просит самогону, кому-то отдает. Хороший человек был, и жена у него тоже - красавица, умница, детей только не было. Под старость решили пчеловодством заняться, пасеку маленькую тут недалеко посторили, деньги начали зарабатывать. Ну а тут и слухи пошли: тунеядцы, мол, всю деревню обворовывают, раскулачить их к чертям. Некоторые особо умные женщину даже в колдовстве обвиняли. Ну а там... Не знаю, что произошло. Говорят, сама повесилась. Из-за этих слухов. Только я ее знал хорошо, еще когда она к нам в деревню приехала, познакомились. Не могла она, да и мужа бы никогда не оставила. Убили ее, наверно, а потом в петлю повесили, как будто сама. Вернулся Костя с пасеки, а жена в петле. Так и сошел с ума, с тех пор ни слова внятного не произносил. Ну а дом понемногу растаскивают: приходят мужики к нему, уволакивают что-нибудь, продают и напиваются. И так каждый день.

Улыбка тут же слетела с лица Паши, как будто тряпкой стерли. Мда, не стоило, наверно, рассказывать про Костю. Я деланно радостным голосом сказал:
- Ваня, а покажи снова свою картину? Я ее не успел рассмотреть.
- В самом деле, Вань, мы же еще не слышали, что там Петр Палыч сказал о твоем шедевре, - подал голос захмелевший Леня. Почему я услышал в его реплике ядовитый сарказм?

Ваня. между тем, снова достал завернутую в ткань картину и раскрыл ее.
- Ваня, я еще раз повторю: это шедевр, и ты, по-моему, перешел на какой-то другой уровень, - чуть помолчав, сказал Николай.

***
Прошло, наверно, уже несколько часов, а мы все еще сидели на поляне. Пили, разговаривали, штили, смеялись - как в тот самый первый день в феврале, когда Агаша была в больнице. Даже Вася постепенно преодолела свое обычное стеснение и с упоением рассказывала какой-то случай из жизни. Я не прислушивался, потому что мы с Николаем, совсем пьяные, пытались устроить научный диспут о чем-то, а о чем - уже и не помню. И, кажется, никто из нас не замечал, что Леня все это время молчал, сказав за вечер лишь несколько слов, но при этом методически напиваясь.

- Знаете, что? - вдруг Леня поднялся на ноги и стал возвышаться над нами, чуть шатаясь: видно было, что он перебрал. - Знаете что? Повторил он, чтобы его услышали и мы с Николаем. - Я подумал, что я еще не говорил сегодня тоста.

Мы все смотрели на Ваню. Помнится, я еще удивился: Леня был спокойным молодым человеком, говорил мало, но всегда по существу - каждре слово попадало в цель -  и хорошо умел слушать. И мне как-то было непривычно видеть его настолько пьяным. На его лице появилась решительность.

- Я хочу выпить за Ваньку! Эта картина действительно очень хороша! Ее бы прям щас - и в музей! В Третьяковку! Да что там, сразу Лувр...
Он чуть поскользнулся на сырой от росы траве и покачнулся, расплескав самогон на Ваню.
- Ой, простите, Ваше гениальное благородие... Не хотел... - он пьяно усмехнулся. - Так о чем бишь я там? А, о картине! Так вот, за Ваньку хочу выпить! Картину хорошую нарисовал. И ведь как рисовал? От всей души! Девушку к себе домой привел, заставлял сидеть все дни на пролет на этом дурацком ручье, ни сеть, ни пить.. Да еще и у себя дома оставил... Койку... выделил! - икнув, пьяно рассмеялся Леня.

Вася тут же запылала как печка, покраснев до корней волос.
- Ну да нам не понять... - продолжил он, -ему ведь, великому художнику, все можно: и девушку мучить, и содержанку из подруги сделать, и на родную бабку наплевать из-за картинки... пардон, не картинки - Картины!

Ваня застыл. Он медленно поднял окаменевшее лицо на Леню.
- Леня! Ты чего? Сядь, ты очень пьян, - испуганно одернул я его.
- Не, Петр Палыч, вы сказали все, что хотели, теперь и я говорить буду. Картина хороша, и неважно, что бабка умерла, неважно, что Васька, вместо того, чтобыспокойно себе в городе практиковаться, читать, учиться, экзамены сдавать, комаров тут кормит, пирожки тебе стряпает, как какая-то девка необразованная!..

"...необразованная девка..." Боже, как же это знакомо...

- Леня, сядь, пожалуйста, - напряженным голосом сказал Ваня. Потом, направив взгляд прямо в глаза Лени, чуть мягче повторил: - Пожалуйста.
- Ха! Думаешь, твои глазки на меня так же как на Ваську действуют? Нет уж, я скажу все! Я уж не говорю про твою бабушку! на похоронах все так и болтали, что ты ее замучал до смерти! А? Нечего сказать? Картины он пишет, художник хренов! а то, что из-за этих твоих картин люди другие страдают, не все ли равно гению, да? Бабкой больше, бабкой меньше - какая разница? главное - картина есть!

Повисла звенящая тишина. Ваня молча встал и, не предупреждая, врезал Лене кулаком в челюсть. Я, Паша, Николай и Васька мгновенно встали между ними и попытались их разнять. Но худой Леня умудрился вывернуться из моих и Пашиных рук и, как бойцовский петух, напрыгнул на Ваню. Тот не успел увернуться, и оба повалились в траву.

- Сволочь! Сволочь! Васю я тебе никогда не прощу! - орал Леня, покрывая ударами лицо Вани.
Мы все вместе набросились на дерущихся: Вася что-то истошно кричала, вся в слезах и Ваниной крови, мы с Николаем и Пашей всепытались оттянуть друг от друга. Куча мала, я ничего не видел, ничего не понимал. Несколько рюмок самогона не давали трезво мыслить, ноги и руки тряслись. А между тем Ваня и Леня все били друг друга, изредка промахиваясь по кому-нибудь из нас.

Наконец, мы их расстащили друг от друга. У Лени была рассечена губа и подбит глаз, у Вани же все лицо было в крови: Леня рассек ему чем-то лоб и добавил пару синяков.

- Идиот! Идиот ненормальный! - злобно орал Леня, перекрикивая нас и отчаянно вырываясь из рук. - Плевать тебе на всех, на всех, кроме себя! Вон, Васька уже несколько лет к тебе как привязанная ходит, а тебе хоть бы хны! Что, друзья нужны, только чтобы место на выставках себе отбивать, да? Урод! перед бабушкой-то тебе не стыдно? а перед родителями? Бросил и забыл их, да, сволочь?

- Ленька, мы же друзьями были! Я тебя другом считал! - с отчаянием и ненавистью кричал в ответ Ваня. - Мы же с первого курса вместе!..
- Да пошел ты, идиот!.. Нахрена мне такая дружба! Я тебе говорил, что Ваську люблю! А ты... идиот! Ненавижу! Ненавижу! Чтоб ты сдох! Чтоб в картинах своих потерялся!.. Чтоб о тебе так же забыли, как ты о своей бабке!

Ваня с удвоенной силой начал вырываться. Я знал: если Ваня сейчас скинет наши руки, то Лене не сдобровать. Поэтому я сильнее сцепил руки с Васей.

- Ну а ты, Васька? - Леня отвернулся от Вани. - Остаешься с этим идиотом? Не боишься, что он однажды и про тебя так же забудет, как и про свою бабушку? Что, если он тебя когда-нибудь на картину променяет?
Вася, вся в слезах и крови, взмолилась:
- Леня, пожалуйста, хватит!..
-Ты мне это говоришь? Мне? Этому хренову художнику почему не говоришь? Все понятно, такая же дура, как он! Ты дура, Васька! Все вы идиоты! Отвалите от меня! Знайте, у вас всех будущее общее: всех он кинет, променяет на картины, забудет! Вот тогда вспомните обо мне! - заорал он, кипя от злости.

Леня вдруг перестал вырываться. Криво ухмыляясь, он подобрал с земли бутылку с плескавшимися там остатками самогона и, шатаясь, побрел в сторону деревни.

Вааня тоже остановился. Смахнув со лба заливающую глаза кровь, он каменным лицом, без единой эмиоции, смотрел в спину уходящему Лене.

- Ээээ... Я должен присмотреть за Ленькой... Как бы он куда-нибудь не свалился и шею себе не сломал... - в сгустившейся, казалось, тишине, голос Паши прозвучал неуверенно и слабо. Он, не смотря на Ваню, прошел мимо него и побежал догонять Леньку.

Ваня проводил их обоих взглядом, пока они не растворились в сгущающей темноте. Потом, резко подхватив картину и пустую бутылку, быстро зашагал в сторону дома.

Вася, не выдержав, упала и разрыдалась. Я и Николай - невольные свидетели разрыва многлетней дружбы - растерянно переглянулись. Вася билась в истерике, размазывая по лицу кровь, и дрожала. Николай быстро стащил с себя легкую куртку. Мысли в голове путались, я все еще не протрезвел, но знал: что-то нужно делать. Я осторожно поднял девушку под локоть, она оперлась на мою руку, и мы медленно поковыляли домой под горькие всхлипы Васи.
Tags: